Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

За несколько минут опустошив свои тарелки, они молча посмотрели друг на друга, и Лёша налил еще коньяка — чуть меньше, чем в первый раз, но тоже немало. Чокнувшись стаканами, зажатыми широченными ладонями сверху — чтобы звук получился глухим, ребенок же спит! — они снова опрокинули в себя коньяк.

Таня тем временем торопливо накладывала им в тарелки жареную картошку. «Как хорошо, — думала она, — что хотя бы картошки у нас завались, мама с папой много садят». Она поставила перед ними тарелки, и они снова набросились на еду.

— Огурцы берите! Чего вы одну картоху-то…

— Танюша, ты там про сало что-то грозилась… — наконец первым заговорил Алексей. — Давай, тащи!

— Ой, забыла! Убрала, чтоб не растаяло, и забыла! — она открыла холодильник и достала тарелку с нарезанным ломтиками салом.

Саша улыбнулся:

— Зажать хотела? И грызть потом одна?

— Конечно! — засмеялась в ответ Таня. — Ешьте давайте! Вкусное, между прочим, мама сама солила. Вон с хлебом этим, как он, кстати, называется?

— Шоти, — ответил Саша с набитым ртом. — Грузинский лаваш. Вкуснотища какая!

— Таня, дай мне кинзы! — попросил Лёша, и Таня поняла, что наконец-то их немного отпустило, раз заговорили.

Саша, прожевав, рассмеялся:

— Слушайте, ну грузинский коньяк с жареной картошкой, кстати, Тань, очень вкусная получилась, и салом — это, конечно, песня! Гургена бы удар хватил, если бы он увидел!

Таня залезла в принесенным ими бумажный пакет поглубже, чтобы достать еще хлеба, и вдруг удивленно воскликнула:

— Ой, а это что такое? — и достала какой-то сверток. — Теплое что-то…

Она быстро развернула пакет:

— Голубцы? — удивилась она.

— Долма, — ответил Саша.

Прикрыв глаза и слегка покраснев, добавил:

— Тетя Маша… Вот ведь что за человек! Обязательно ей всех накормить надо! Давай, Татьяна, тарелку, выкладывай, это такая вкуснятина…

— А что это такое — долма, Саш? — спросила она.

— Типа голубцов, только в виноградных листьях и со всякими приправами.

Они долго еще сидели за столом, пока не доели все, что было приготовлено и привезено с собой, — до последнего листика кинзы, соскребали наперегонки поджарки со сковородки, доедали вкусный шоти с салом… Рассказывали Тане о том, как все происходило, и им становилось легче. Все напряжение этой длинной, никак не желавшей заканчиваться ночи стало понемногу отходить, таять, и события, о которых они говорили, стали приобретать какие-то размытые очертания. Она слушала внимательно, не перебивая, и смотрела на них во все глаза. «Какие они все-таки взрослые, сильные, — думала она с гордостью. — И в то же время мальчишки совсем, вон, из-за поджарок чуть не подрались…»

Конечно, они захотели спать. Права была тетя Маша Сахвадзе, думал Саша, от этого коньяка все проходит. На душе становилось все легче, и спать хотелось не так, как до этого — тяжело, натужно, так, что невозможно терпеть, — а легко, как в детстве, когда одолевает зевота, а по телеку идут «Спокойной ночи, малыши!».

«Вот и получилось, как Мусин велел, — думал Саша, — по ноль пять в одно рыло… Почти… — он подмигнул Тане, и та, поняв его намек, спрятала бутылку с остатками коньяка — граммов пятьдесят, не больше, — под стол. — Пусть Танька потом допьет в тишине и спокойствии. Имеет право!»

— Пошли спать, а, Лёх? — попросил Саша. — Спасибо, Танюш, все вкусно.

— Пошли, — Лёша с трудом выбрался из-за стола. — А что, уже все допили?

— Ничто не вечно под Луной, дружище, — ответил Саша. — Идем.

Таня заранее постелила им на диване, и они, сняв с себя джинсы и майки, скользнули каждый под свой плед.

За шкафом стояла сложенная медицинская ширма. Когда родился Серёжка, Саша собственноручно спер ее со склада у вреднющей и крикливой сестры-хозяйки Семёновны, вечно точившей на него зуб, и теперь эта ширма верой и правдой служила семейству Румянцевых, которые жили втроем в «однешке». А вопли Семёновны, обнаружившей пропажу в первую же инвентаризацию, долго эхом разносились по отделению, принося Саше невообразимое удовольствие. Таня раздвинула ширму и прикрыла таким образом диван, на котором возились, устраиваясь поудобнее, Саша с Лёшей.

— О-о-о, мой котик! — раздался голос ее собственного мужа. — Какая у тебя сладкая попка!

В ответ Саша своим хриплым баритоном томно проговорил:

— Уйди-и-и, проти-и-ивный! Не для тебя цвету-у-у…

Таня молча, закрыв рот рукой, чтобы не разбудить ребенка, закатилась от смеха.

— Ну подари же мне ночь любви, мой нежный! — продолжал изгаляться Лёша.

— Мое сердце не свободно, милый, милый, — вторил ему Корольков.

— Короче, Саня, — давясь от смеха, сказал Румянцев. — Убери копыта, мне тесно!

— Так Лёха, ты сам свои копыта маленько подвинь, посмотри, где середина дивана, а где ты! — шепотом отбрехивался Саша. — Я вообще, как птичка на жердочке, места нисколько не занимаю!

— Ни хрена себе, птичка! Ты этот, как его… индюк целый на жердочке, а не птичка!

— Сам ты индюк, Лёша! Подвинься, говорю, вон твоя часть дивана, там и разваливайся!